«Бывать сему», расстроенно молвила Морриган, поминутно чихая, норд-ост пробрал ее насквозь. Дымные каравеллы Всех чаяний устремлялись в безмолвие, даже не махая платочком, оттого в душей моей скреблася старая знакомая кошка Черри-Мур и глаза мои выдавали мою печаль…
Ты просишь, друг Томас, в простом найти сложное обетование, что бытует в самой малости наших бездарных дней. Но я не буду говорить о печальном, уже сама тема моя настраивает на лад «Жюстины» приснопамятного маркиза с фамилией, напоминающей Огород.
Не то. А в самом что ни на есть обыкновении охотником притаилось Необыкновенное. Тема моя еще может служить сносной аллюзией на алхимическое таинство всяческого Преображения – но это слишком видимая аллюзия, чтобы ее использовать. И не возьмусь я того, что так наглядно лежит у меня на пути.

В памятной «Похвальбе Мории», отправленной адресату неким Оргазмом Роттердамским, невоздержанный на мысли голландец писал твоему тезке некие наставления, на деле играя в переписку – на самом же деле, он ловко использовал самое его имя. Я же уверял тебя, будто справлюсь с любой темой, и оттого твое предложение, использующее шаблон (так это называется, а?) советской школьной программы тебе кажется немыслимым для эстетской игры, мне же – более чем подходящим. Я выиграю этот спор, как выигрываю все прочие. В этой убогой форме ты еще увидишь возможность всяческой превратности. Любую кляксу можно так таинственно дорисовать, что увидишь в том рисунке замысел, рождающий зависть. Помнишь о такой психотехнике в тестах? Я дорисую тебе что угодно. Говорят, нет простого. Точка запросто окажется звездой, прямая – небом.

Из чего угодно можно лепить фрегат Неслышного касания. Материал неважен, в результате все равно окажется дым. Материалом может быть примитивная лавстори, патетическая драма, любовный треугольник (моя излюбленная, Томас!..), хоррор-страшилка. Предсказуемость заданного сюжета – неплохой шанс для нетриваиального разрешения (помнишь, как Рихард объяснял тебе построение симфонии – оно ведь тоже по правилам), но речь о другом. Западная литература ориентирована на оригинальность, меж тем как работа в замкнутой и обреченной на бесконечное повторение сфере мифа премного интереснее – все это осталось правда на уровне илиад и одиссей, ну еще, наверное «Фауста». На Востоке напротив тот мастер более вызывающ, который в максимально тождественных закону жанра формах показывает ту самую оригинальность одним лишь едва уловимым отличием, как будто немного не та нота в известной музыке прозвучала. А так, все их рубаййяты до безмерности однообразны.
Такая вот игра в кубики, и кто сказал, что из примитивных кубиков нельзя построить нечто вполне даже симпатичное? Можно даже Вавилонскую башню… Так что и материал, из которого художник, едва проснувшись, хочет соткать тень привидевшегося ему миража, будет – первый попавшийся под руку. Из чего угодно можно.
Можно даже из мусора.
Иначе забудется видение, все еще перед глазами стоящее…

КАК Я ПРОВЕЛ ЛЕТО-1
Экзаменационное сочинение Снеговика

Жара стала моими глазами а в отражении талой воды серебрилась Ледяная звезда. Она опоила меня своим холодом, и я ждал белого времени, чтоб стать от него бесстрастным льдом.
Лейла!

КАК Я ПРОВЕЛ ЛЕТО-2
Благовзять

Так вот, «бывать сему», расстроенно молвила Морриган, поминутно чихая, норд-ост пробрал ее насквозь. Дымные каравеллы Всех чаяний устремлялись в безмолвие, даже не махая платочком, оттого в душей моей скреблася старая знакомая кошка Черри-Мур и глаза мои выдавали мою печаль.
Надобно было скрываться от неба, и я выбрал местом уединения незаметную пещеру на седых слонах Арха Сэни, где вода плачет совершенно по-необыкновенно. Здесь можно было переждать непогоду, и я остался, томимый тем самым предчувствием.
Месяц июнь вступил в свои права и земля по вечерам напоминала шумящий дом. Здесь же было все отдельно от остальных, и я снова остался.
Она приходила обыкновенно по утрам, мы смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Она совершенно точно была местная, никто другой не станет так вот – не глядя – решительно ходить по этим кособоким камням. Первый раз как я увидел ее, мне показалось, что она вот-вот сорвется вниз, надо хотя бы иногда и под ноги смотреть. Но она так грациозно спускалась, что я не прервал эту грацию шумом, смолчал. Приготовился только поймать, если упадет. Один шанс из ста наличествовал.
Она не упала. Мы обменялись взглядами, и на мое немое вопрошение она словно бы хрустальным голосом ответила – «да ладно». Мы с полчаса играли с ней в гляделки – и, поверь мне, все понимали. И еще – никаких дурацких вопросов вроде «кто ты, откуда». Ничего такого ненужного.
Потом мы пробовали и более сложные разговоры, но здесь уже сомненительно, чтобы все понимали. Впрочем, оставались довольны – пока она не скажет первого слова, я тоже молчал. Она, видно, решила в том же духе.
Так продолжалось несколько дней, каждое утро.
На четвертый день я решил уходить, но сначала – повидаться с ней. Прелестное видение явилось как небесное светило – в свой срок.
- Я ухожу.
Первые мои слова, обращенные к ней, запросто могли бы стать последними. Она удивленно и грустно посмотрела в ответ, смолчала, и села на камни. Я – рядом.
Она смотрела мне в лицо, не отрываясь, но почему-то во мне не было места смущению.
- Понимаешь, - сказал я, - ты восходишь здесь каждое утро, а мне надлежит летать так, чтобы не возвращаться. Это был краткий отдых, но он – кончился. С тобой было до невозможного мило, я даже с утра решил задержаться, чтобы еще хотя бы раз поиграться в гляделки. Но теперь… А ты хочешь со мной?
Она отрицательно покачала головой. Ах так, сейчас обижусь… Да конечно, я не ждал, что она пойдет.
- Пока, - я начал подниматься вверх, где шумело далекое шоссе до Хайн Фердана.
- Останься, - сказала она.
Теперь уже я молчал, опустившись рядом с ней и разглядывая на ее лице облако обиды.
Зачем, спрашивал я взором, зачем ты хочешь невозможного?
- Два дня, - сказала она.
И больше не уходила. До вечера мы с ней держались за руки, а ночью она словно исчезла темной тенью во тьме, но дыхание ее стало еще ближе, и я закрыл глаза, чтобы нечаянно не рассвело.
Она как лучилась невидимым светом, но очень неярким. Даже не всегда можно было протянуть руку так, чтобы поймать наверняка. Но почти всегда.
А на второй день мы уже разговаривали, изредка используя слова, но чаще – взгляды. Никого я еще не понимал так хорошо – скоро не надо было нам ни слов, ни взглядов. Она сказала, что чувствовала то же самое.
- Мне все равно надо идти, - говорил я, - могу только еще раз предложить, чтобы вместе…
- Я не пойду, - ответила она упрямо, - я буду плакать здесь.
Зачем же плакать, удивился я. Но она сказала, что увлечение должно быть мимолетно, так оно больнее врезается в сердце, пробуждая на нем узор. Истинная любовь не продолжается во времени, согласился я. Но все же здесь было что-то другое.
Вечером мы решили, что я останусь еще на третий день, а утром она проводит меня до шоссе.
- Но не дальше, - несколько раз повторила она.
Сестренка Астерия останется одна, совершенно отрешенный услышал я ее голос. Я так и не привык к нему. Сестренка Астерия останется одна… а она не может остаться одна.
Я согласился, не может остаться – так не останется.
Быть бы тебе там со мной, друг Томас… впрочем, зачем?
Камень у шоссе напомнил, что начинается черта, за которой я неизбежно обижу сестренку Астерию. Но моя незнакомка все шла за мной, ни словом не говоря остановиться. С полкилометра мы так шли, я не мог даже оглянуться – неизбежно началось бы прощание.
Потом не выдержал, оглянулся. Она все шла позади, дальше.
Три шага обратно навстречу, и я поцеловал ее, будто розу губами сорвал:
- А как твое имя, пусть на память будет…
- Нас с сестрой сказочно назвали, кажется, по-гречески. Не помню. Это чтобы всегда помнить о сказках и легендах…
- Да уж скорей – напоминать.
- А может, и так, - согласилась она.

А потом спросила:
- Ты ведь никогда не сможешь переступить через меня, скажи?
- Вот глупая. Нет, конечно.
- Спасибо, - какая чушь, но она была довольна.
- Жалко. Жалко, что ты уходишь. Тогда вот что, - сказала незнакомка с древнегреческим именем и сестренкой Астерией, - я тебе на всякий случай говорю «пока…» и предлагаю остаться. Но не переживай, я не обижусь, просто сяду здесь и даже глаза закрою. Чтобы не смущать.
И присела прямо на теплый асфальт трассы, на которой не было машин. Едва я обернулся назад – увидел, что она и там. В такой же позе, та же она. Еще секунда – и она вспыхнула на меня справа и слева, теперь ее было числом четыре, как стороны света по компасу. Потом еще и еще, пока она не оказалась по всем сторонам, куда можно было вздумать направиться.
Вот так, вероятно, теряются в лабиринтах любви. Куда не посмотри – твоя мечта, безумный сон. Но ведь кошмар.
Я мог бы остаться. Еще ненадолго. Но не после такого приглашения.

- Техника безмолвных призраков, милая. Как печально. Но я знаю, что делать, - мои слова прозвучали в этой тишине, она не отвечала. Сидела молчаливой Буддой со всех сторон, опустив голову. Антично. Красиво очень.
Закрыв глаза, я пошел вперед.
Минуты через две (когда она, одна из…, должна была остаться уже позади) я обернулся.
Никого, разумеется, позади не было. И повсюду – тоже.

Потом голос прозвучал откуда-то издалека:
- Ты все-таки обманул меня…
- Я не обманул; я тебя провел, - был мой ответ, -
Почти до самого Хайн Фердана…

Так вот, Томас, тебе ли не знать, что сестренку Астерии могут звать только Лето и что она девушка печальная и неулыбчивая. А что я? Я пошел дальше, на ярмарке продавались прикольные статуэтки, грубо сработанные местными боговидцами, вроде российских матрешек. Одна из них была в точности она в этой молчаливой позе на шоссе. Приобрел четыре и теперь зачастую расставляю по комнате, когда пытаюсь с ней поговорить.
Она мне с тех пор не отвечает, знаешь…

(с) Дима Лабрадоров, 2001